Обними меня последний раз….

Все говорили, что мне нужно смириться и отпустить его. Но я не слушала. До тех пор, пока он сам не попросил….

Ecли нужно найти одно слово, которое описывает все то, что здесь происходит, я выбрала бы «однообразие». Каждый день был похож на предыдущий: подъем, завтрак, прогулка во дворе, групповые занятия, затем обед, сон и так далее. Одинаковой была еда в столовой: суховатое мясо, разваренные в кашу овощи и кислый компот из фруктов, похожих на
сливы. Таблетки после ужина, от которых не шел сон, а голова просто наливалась туманом, чугунной мутью. Одни и те же вопросы, одни и те же ответы.

— Ты же понимаешь, что я здесь,чтобы помочь тебе? — спросила Софья Викторовна и разгладила невидимые складки на шерстяной юбке. — Не обвинять, не осуждать, а просто помочь.

— Мне не нужна помощь, — пожала плечом я, наблюдая, как в оконное стекло безрезультатно бьется муха, пытающаяся улететь. Чуть выше была распахнута форточка, но глупышка упорно не замечала ее.

— Но ты пыталась убить себя.

— Нет, — упрямо мотнула головой и глубже засунула в карман руку с перевязанным запястьем.

— Я не хотела себя убивать.

— Ника, — терпеливо напомнила Софья Викторовна, — сюда попадают люди, пытавшиеся покончить с собой. И моя цель — достучаться до той твоей половины, которая хочет жить.

Не знала, как объяснить ей, что я не хотела себя убивать. Как рассказать о тех двух месяцах беспрерывной, нескончаемой боли, которую мне пришлось терпеть после его смерти? Нет, начать пришлось бы со счастья — огромного, всеобъемлющего, до краев заполнившего каждую клеточку моего тела. Мы влюблены, мы счастливы, мы вместе. Что он сказал тогда, вынося меня на руках из загса? Ах да: «Вместе — навсегда». Черт, какой же глупостью было ему верить!

«Навсегда» закончилось через полтора года, когда молодой полицейский, неловко переминающийся на пороге, сообщил, что мой муж попал в ДТП, и мне нужно приехать в участок, чтобы опознать тело.

— Он умер? — глупо спросила я, как будто слово «тело» может подразумевать живого человека.

-Да…

Бедный, бедный полицейский. Думаю, раньше он даже не подозревал, что женщина может выть, как раненый зверь…

Но я все равно настаиваю на том, что не планировала себя убивать. Мне просто хотелось выпустить боль, которая текла по венам, смешивалась с кровью, мешала ходить, говорить, дышать. Два месяца я почти не спала, по ночам впадая в короткий горячечный бред. Жизнь представлялась мне обмылком — замусоленным, истончившимся в тонкое, тупое лезвие, которого с каждым днем становится все меньше. Я решила с его помощью выпустить боль наружу…

— Хорошо, Ника, — вздыхает Софья Викторовна и делает какие-то пометки в блокноте,— Ты можешь идти. Увидимся завтра.

Встаю, молча киваю ей на прощанье и иду к двери. Муха, жужжа, уже из последних сил бьется в окно и вдруг, обессилев, падает на подоконник. В день, когда я заболела, все изменилось.

— Кажется, у тебя температура, — сказала тетя Тома, пожилая дежурная медсестра. — На вот, выпей аспирину. В понедельник будет врач, посмотрит тебя. Думаю, это скорее обычная простуда.

Я забыла тогда выпить таблетку, а на следующее утро температура поднялась еще выше. Как раз была суббота, когда мы обычно предоставлены сами себе: гуляем во дворе, читаем, смотрим телевизор в холле. Но мне не хотелось никуда идти, я лежала в кровати и слушала, как кровь шумит в ушах, прижимала ладони к горячему лбу. А потом заснула — и впервые за три месяца увидела его.

— Дуреха, — прошептал он, целуя мое перевязанное запястье. — Ты зачем это сделала?

— Ты бросил меня, — тихо заплакала я. — Как теперь жить?

— Нужно стараться, — твердо сказал муж. — Боль утихнет, поверь. Ты еще так молода! Я хочу, чтобы ты была счастлива. И буду приглядывать за тобой…

— Нет, — замотала я головой и схватила его за руку. — Не уходи!

— Я должен, — просто ответил он. — Отпусти меня. Мы никогда не перестанем любить друг друга, знай это. Однако жизнь продолжается, и ты обязана идти вперед, дальше… за нас двоих.

— Дима, — прошептала я, впервые за долгое время назвав его имя, и звук его болезненным эхом раздался в груди. — Обними меня, пожалуйста… В последний раз.

И он обнял. Знала, что все это сон, горячечный бред, но так явственно чувствовала его запах, терлась щекой о небритую щеку. Он снова поцеловал меня в запястье, одними глазами спросив: «Обещаешь?» Я кивнула: обещаю.

В понедельник врач долго ругался с медсестрами в коридоре, на все отделение крича, что я два дня пролежала с температурой под сорок, а никому и дела не было. Хотела признаться, что таблетки мне давали, но я их не пила в надежде, что увижу Диму опять. Но была слишком слаба. А когда мне ставили капельницу, медсестра решила сменить повязку на запястье и вдруг, размотав бинт, округлила глаза.

— Господи, ничего себе! Ты ведь всего неделю тут, да? Все зажило, словно ничего и не было. Ни шрамика! Впервые такое вижу… Чем, говоришь, ты мазала?

Оставить комментарий